Если бы Адам опрокинул газетный лоток, продавец объяснил бы все внезапным порывом ветра. Если бы он забрал еду с тарелки гостя, приглашенного к обеду, тот просто решил бы, что, наверное, уже доел. Если же он решал раздобыть себе в магазине новую одежду, хозяин магазина списывал это на ошибку учета. А если Адам выхватывал у незнакомца пакет с продуктами и бросал его на землю, несчастная жертва поворачивалась к ближайшему прохожему и завязывалась серьезная драка (он несколько раз проделывал это из спортивного интереса). И если бы он вырвал сумочку у женщины из рук и стал размахивать ею у нее перед глазами, та просто прошла бы и сквозь сумочку, и сквозь него (в тот момент, когда Адам касался какой-либо вещи, на нее тоже распространялось действие силы feth fiada, пока он ее не отпустит), а потом пошла бы обратно, по дороге бормоча, что забыла сумочку дома.

Адам ничем не мог привлечь к себе внимание. Он перепробовал буквально все. Но он практически не существовал. Он даже не был удостоен ничтожно маленькой части собственного пространства среди людей.

И он знал, почему Эобил выбрала именно такое наказание: он находился бок о бок с людьми без их ведома и согласия и мог ощутить на собственном опыте, каково это – быть человеком. Он страдал от одиночества и бессилия, и ему было абсолютно нечем заняться, чтобы скоротать время. Да уж, пожалуй, этого ощущения ему хватило бы на целую вечность.

Возможности некогда всемогущего Существа, способного изменять время и пространство и в мгновение ока очутиться где угодно и когда угодно, теперь были ограничены всего одной полезной силой: Адам мог менять местоположение на короткие дистанции, но не более чем на несколько миль. Когда в первый день его чуть было не сбил несшийся в самом центре Лондона автобус, Адам с удивлением обнаружил, что королева оставила ему хоть эту способность.